На главную
Написать

БИБЛИЯ ВЕДЬМЫ (Смесь бульдога с носорогом)

21.07.2008 БИБЛИЯ ВЕДЬМЫ (Смесь бульдога с носорогом)

Мальчуган, увидев меня, притормозил, распахнул глазенки и завопил:
— Мама, мама, смотри, опять ведьма приехала!!! Завтра ветрянка начнется, и я в садик не пойду!!!
Малыш был явно в восторге от подобной перспективы.
Мать, увидев меня, побелела как полотно и, схватив мальчугана, поволокла его обратно в дом.
— Да какая она тебе ведьма, — бормотала она, испуганно косясь на меня.
— Ну как, тетя Клава ж сказала, что она высоченная и коса до коленок, не спутаешь, — простодушно поведал мальчонка.
— Погодите, — медленно произнесла я, — вы же только что вышли, зачем вам возвращаться?
— А, я это…, — беспомощно залопотала она, пятясь от меня и знаете, такой ужас был у нее на лице.
— Что тут происходит? — спросила я ее.
Женщина молчала. Я огляделась. С каждого крыльца на меня смотрели лица селян. Недобрые лица.
— Какие у вас ко мне претензии? — крикнула я им.
И тут их прорвало.
— Никитичну кто на тот свет отправил? — взвизгнула старушка в белом платочке с крыльца ветхого дощатого домика.
— А младенца у Дерягиных кто придушил? — возопил следующий голос с голубого домика.
— Картошку потоптал…
— Муж к соседке ушел…
— Сын утонул…
Гневные вопли летели со всех дворов. Зеленый домик — умершая корова, кормилица для всей семьи, младенец остался без молока. Трухлявый деревянный домик — сына отправили служить в Чечню, понятно что не вернется. Основательный дом из белого кирпича — непонятный мор, уничтоживший в три дня отару овец, шерсть и мясо которых должны были погасить кредит, так что теперь семейство белокаменного домика пойдет по миру побираться. Меня обвиняли буквально во всех несчастьях, выпавших на эту деревню.
— Хватит! — наконец не выдержала и крикнула я.
Меня не слушали.
Люди упивались возможностью сгрузить все на новоявленного козла отпущения, они выходили за ограды и надвигались на меня. И тут я вдруг почуяла свежий и нежный запах озона.
Запах колдовства.
Я не физик и не cмогу объяснить, отчего при работе с магией воздух становится — словно только что прошел дождь. И я окунулась в этот запах, словно в горный ручей, текущий от снежной Фудзиямы. И потекла по моим жилам хрустальная вода с розовыми лепестками сакуры на поверхности, слегка пахнущая духами «Вода» от японца Кензо. На меня напало дремотное состояние, и мне стало без разницы что около меня — беснующаяся толпа.
Куцый умишко вдруг взбунтовался, утверждая что уже месяц, как снег на Фудзияме растоплен нежными лучами Восходящего солнца. И следующего снега, а также ручьев и всего прочего ждать не меньше пары — тройки месяцев.
Почти равнодушно я с трудом повернула заледеневшее тело на восток и увидела мадам Грицацуеву. Звали ее конечно не так, родители назвали ее Клавдией, а фамилию у нас не спрашивают, однако на сию небезызвестную даму она походила как родная сестра — близнец. Была она ведьмой средней руки, но при этом — стопроцентно черной.
На периферии сознания я удивилась — за что она меня так? Мы же не ругались. Но действовала она при грамотно и тщательно. Я автоматически считала с людей слои заклинаний. Сначала на доверие — так, она распускала про меня жуткие слухи. Потом — имплант моего образа в каждой душе. И третье заклятье – черная ненависть.
Умно. Толпа — слепое и жестокое существо.
Гомон не умолкал — он становился громче и громче. Я задыхалась от этой ненависти. Я оборачивалась, смотрела в лица людей и меня корежило, меня ломало от их свирепости.
Я снова отстраненным взглядом посмотрела на Грицацуеву и поняла — живой она меня выпустить не планирует. Дама плела сложные руны заклинания Жажды Крови.
«Сейчас они сложат костер и меня сожгут», — отстраненно подумала я. Круг людских тел, охваченный безумием, сужался
И тут толпу прорезала куча поддатых мужиков с вилами. И я поняла. Меня не сожгут. Меня сейчас просто заколют этими вилами, как бешеного пса, к которому опасно прикоснуться. Безумие селян достигло предела.
… А лепестки сакуры — нежнейшие розовые лепестки падали на хрусталь воды, когда парк Фудзи—Хаконе‑Ицзу основательно встряхнуло, нарушая прозрачное спокойствие, подобное смерти.
В Японии часты землетрясения, как сказал наш отчаянно косящий под англичанина гид сразу по прибытии, улыбчивый узкоглазый абориген в английских очочках, английском костюме и с безупречным английским, с головой выдававшего, что он родился никак не в Англии.
И я встряхнулась вместе с колебаниями земли. Вопреки наложенному на меня заклятию оцепенения мне до смерти захотелось жить. С трудом преодолевая оцепенение, я вскинула руки и застонала от невероятной боли.
В теле поднялась знакомая волна силы, замешанная на обжигающе холодной, талой снежной воде Фудзиямы. Она застряла рвущимся наружу комком где — то в горле и я хлестнула ей в разные стороны. Те, кого прикоснулась сила, остановились. Те, кто потом прикоснулся к ним, заморозились тоже. Шла цепная реакция.
Я присела на корточки, загребла руками полные горсти дорожной пыли и слегка на нее подула.
За далекими далями на острове буяне лежит камень Алатырь, под ним лежит моя печаль , — шепнула я, доверчиво и нежно, почти касаясь губами пыли, словно губ любимого. Тоненькая струйка песка завихрилась от моего дыхания наверху холмика в моих руках.
Плачет моя печаль — обида, надрывается, к тем, кто меня обидел, рвется — плачется , — чуть громче произнесла я, и вихрь в моих руках набрал силу, потянулся ниточкой к замершей толпе.
Я оглядела толпу. Мне не было их жалко в этот момент. Это придет потом. Медленно распрямляясь, я шептала песку, не сводя глаз с Грицацуевой — ей персонально я вломила слоновью дозу фриза.
И трясется от печали моей земля, гора рушится, гора каменна, так разрушатся тела и судьбы на кого я обижена , — голос мой набирал силу, я прикрыла глаза, отдавая словам свою силу — и свою ярость к неприятно щекочущим прикосновениям лепестков, и то что сейчас придет японец и сделает мне харакири за то что я посмела купаться в талом снегу священной Фудзиямы.
В жилах кровь станет их калеными иглами, и прольются слезы их, и не высохнут , — мои руки, на которых покоилась кучка пыли, разделились надвое, песок, скользнувший меж ними, не достиг земли, а влился в общий вихрь.
Мое тело давно жило само по себе под властью силы. И в заключительном аккорде оно закрутило меня в безумном фуэте, тело стало легче пушинки, опираясь всего лишь на большой палец ноги. Песок с ладоней летел по кругу, а я запечатывала заклинание. И смешивались слова с песком в неразрывную смесь, ввинчиваясь в созданный мной вихрь. Потом, когда я уйду, он осядет на людях — не на коже и не на ресницах — на душах.
Наказываю я вас на три месяца и на три дня и на три часа. Слово мое — заклинание Мастера, а дело будет от слова.
Ладошки мои опустели, и я начала чувствовать свое тело. Ощутила, как давит вес тела на палец правой ноги, на который я опиралась в своем фуэте.
Аминь , — сложила я ладони в молитвенном жесте и склонила голову. Постояв несколько секунд в неподвижности, я, наконец, опустилась на стопу и, не глядя, пошла к машине. Меня не держали. Через пару часов люди отойдут от заморозки и смогут двигаться. Но три месяца неудачи и горестей — они заработали, видит Бог.
Выезжая, я оглянулась — вихрь из пыли держался над толпой, опускаясь все ниже и ниже.

Новая книга

Цитата

Я стал литератором потому, что автор редко встречается со своими клиентами и не должен прилично одеваться.

 

Б. Шоу

 

Цитата

На главную | Форум | Гостевая | Контакты
© 2008. „Caroline Clinton”     Разработка: студия „Автограф